Спрятать важнее, чем сбить: месяц борьбы с украинскими средними ударами

Месяц назад в материале «Год „мидлстрайков“: дешёвый дрон против дорогой ПВО» я закончил простым выводом: корень проблемы не в чужом дроне, а в скорости нашей реакции и в старой логике построения тыла. За прошедший месяц разговор сместился. Спор о том, чем сбивать средний ударный дрон, отходит на второй план, а на первый выходит другой вопрос: как перестроить саму оборону, чтобы у дешёвого беспилотника оставалось всё меньше целей. Здесь и видно, где мы догоняем противника, а где по-прежнему отстаём.

Скальпель и кувалда
Картина типового удара по зенитному дивизиону выглядит буднично. Одиночный беспилотник заходит с малой высоты, не по прямой, обходит зону, где его гарантированно достанут ракетой, и бьёт по радиолокационной станции. РЛС — это «глаза» комплекса, без неё дивизион слепнет. Заряд у такого дрона небольшой, иногда меньше десятка килограммов. Но точность выбора точки делает своё: выбита антенна или кабина расчёта, и целая позиция с ракетами превращается в груду дорогого, но бесполезного железа.

За словом «мидлстрайк» скрываются два разных инструмента, и путать их не стоит. Первый из них — «скальпель». Аппараты вроде RAM-2X или так называемого FP-1, по открытым данным, самолётного типа, дальностью порядка сотни километров и с малой боевой частью. Часть из них несёт EFP — ударное ядро, компактный заряд, который при подрыве формирует тяжёлый «слиток» металла, пробивающий броню и технику. Такой дрон не разносит машину целиком, он выбивает уязвимый узел: антенну РЛС, кабину, командный пункт.

Второй инструмент — «кувалда». Это FP-2 компании Fire Point и более дальнобойный «Бегемот»: дальность от двухсот километров и выше, боевая часть от полуцентнера до полутора центнеров. Логика тут обратная. Не выбить узел, а накрыть позицию, укрытие, целый развёрнутый дивизион. «Скальпель» ставит на точность, а «кувалда» — на массу заряда и на то, что цель заранее разведана и стоит на месте.

Опаснее для нас чаще оказывается именно «скальпель», а не тяжёлый дрон, и причина в устройстве самого комплекса. Его боевая ценность держится на двух элементах: РЛС и командной машине (пункте управления дивизионом). Пусковые с ракетами без них бесполезны, слепые ракеты никуда не летят. Поэтому противник целит не в самый заметный элемент, громоздкие пусковые установки, а в самый важный — компактную РЛС или командную машину. Выбить «мозг» дивизиона малым зарядом дешевле и надёжнее, чем разрушать всю позицию тяжёлым.

Рой, разведка и «картинка подтверждения»
Один средний удар — это не пуск дрона, а короткая операция, у которой есть завязка задолго до старта. Сначала разведка вскрывает цель: тип комплекса, координаты, режим работы, охранение. Затем идёт планирование: маршрут, тип дрона, вспомогательные действия. И только потом взлёт. За внешней простотой «дрон, экипаж, задача» стоит многодневная работа по сбору данных.

Дальше в ход идёт рой. За один заход поднимают несколько машин, и не все они предназначены для удара по главной цели. Часть из них расходная. Их задача — заставить нашу ПВО среагировать: включить радар, начать сопровождение, поднять в воздух перехватчик, израсходовать дорогую ракету по дешёвой мишени. Как только комплекс демаскировал себя работой, по нему заходит основной дрон. Если первый удар лишь повредил цель, следом идёт добивающий.

Держится рой на нескольких простых решениях. Беспилотники идут на предельно малых высотах, ниже границы, на которой их вообще способна достать часть зенитных комплексов, и так укрываются ещё и за складками рельефа. Связь тянут через спутниковые терминалы Starlink и хорошие антенны, что позволяет вести машину на большом удалении. Видеосигнал шифруют, и перехватить или подавить его в реальном времени труднее, чем открытый канал. Разведывательный дрон работает в связке с ударным, обеспечивая наведение и ретрансляцию, то есть передачу сигнала через промежуточное звено, когда прямой связи с оператором уже нет.

Но главное здесь не техника, а то, за чем противник охотится в действительности. Он метит по нашей реакции больше, чем по самому дрону-цели. Всякий раз, когда комплекс включает РЛС и расходует боеприпас по расходной мишени, он платит дорогим за дешёвое и раскрывает себя. И вся кампания держится на одном условии, которое сам противник называет главной движущей силой, — на видеоподтверждении. «Картинку» результата комбат и комбриг хотят видеть своими глазами: без неё удар на сотню километров не докажешь, а значит, и ресурс под него не выделят. Отсюда простой практический вывод. Лишите противника подтверждения маскировкой, ложными целями, срывом видеоканала — и падает не только эффект конкретного удара, но и желание бить по этой точке повторно.

Наш ответ по железу и почему он опаздывает
По технике движение есть, и оно в правильную сторону. Концерн «Купол» показал модернизированный «Тор» с датчиками обнаружения дронов, модулями РЭБ (радиоэлектронной борьбы, то есть подавления связи и навигации противника) и антеннами помех, работающими на все 360°. «Панцирь» получает блок из малогабаритных ракет вместо штатных дорогих, и смысл тут прямой: не тратить боеприпас стоимостью с автомобиль по дрону стоимостью с подержанный мотоцикл. Отдельно работают перехватчики — дроны, поднимаемые навстречу подлетающему. Свой рабочий образец тут уже есть, и, по имеющимся сообщениям, он способен поражать даже дешёвые самолётные машины противника на подлёте.

Замысел верный: дешёвой угрозе нужен дешёвый ответ, иначе размен боеприпасами разоряет обороняющегося быстрее, чем атакующего. Но за правильным замыслом тянется старая беда — сроки. Модернизация приходит очагово и поздно. Первые обновлённые «Торы» уже сами стали целью: машина, которая должна была переломить ситуацию с малыми целями, попала под удар раньше, чем успела разойтись по войскам в нужном количестве. Это отмечают и украинские обозреватели, и спорить тут трудно.

Здесь и лежит наша главная слабость, и дело не в дефиците железа. Средство появляется как ответ на уже понесённые потери, а не на упреждение. Пока образец пройдёт согласование, испытания и выйдет в серию, противник успевает сменить тактику и удешевить свой дрон. Оборона в размене боеприпасами выгодна только тогда, когда дешёвый перехватчик стоит на позиции до удара, а не приезжает следом за разбором последствий. Мы же чаще реагируем, чем предупреждаем, и именно это запаздывание обходится дороже, чем сама нехватка техники.

Дело не в перехвате, а в дисциплине работы
Самое важное противодействие не требует ни одной новой машины. Оно лежит в дисциплине работы, а её изменить труднее, чем получить со склада очередную модернизацию.

Начинается всё с режима РЛС. Комплекс, который держит радар включённым непрерывно и стоит на одной позиции, превращается в маяк, и противник спокойно разведает его и внесёт в план. Обратное поведение просто на словах, а тяжело в исполнении: короткие включения, работа по внешнему целеуказанию (по данным вышестоящих радаров и постов, а не собственного радара), псевдослучайная смена секторов, уход с позиции сразу после работы. Правило «включился, отработал, ушёл» звучит банально, но именно его нарушение и даёт противнику ту самую «картинку».

Дальше идёт боевой порядок. Дивизион, собранный на одной поляне, теряется от одного удачного захода тяжёлого дрона. А разнесённый по глубине и фронту, на полтора-три километра между РЛС, командным пунктом (машиной управления дивизионом) и пусковыми, заставляет противника тратить на ту же батарею несколько дорогих машин вместо одной. К этому добавляется инженерная защита: капониры, то есть обвалованные земляные укрытия, для командного пункта и РЛС, валы вокруг пусковых, экраны и сетки над самыми уязвимыми блоками. Для дрона с оптическим наведением и элементами машинного зрения ложный силуэт под сеткой оборачивается ошибкой распознавания, а ударное ядро, сработавшее над экраном, уходит в пустоту.

А вот что у нас пока недооценивают, так это охоту не за самим дроном, а за его разведкой. Прежде чем по позиции ударят, её неделями рассматривают чужие разведывательные беспилотники. Значит, часть усилий разумно перенести именно на них: выделять расчёты малых дронов и средства РЭБ на охоту за «глазами» противника в ближней зоне, срывать ту самую сборку «пазла», без которой средний удар не планируется. Наконец, комплексы разумнее держать не поодиночке, а «двойками» и «тройками» с рассредоточением, где один работает в пассивном режиме, а соседний прикрывает ближнюю зону. Всё это организация, а не закупка. Потому и идёт медленно: приказ отдать проще, чем переучить сотни расчётов работать по новым правилам маскировки и смены позиций, а не так, как они привыкли за годы.

Тыл, который так и не стал тылом
В этом году жители Крыма увидели прямое следствие ударов, которые велись за сотни километров от полуострова: очереди на заправках, лимиты, талоны. За формулировкой местных властей о «сбое поставок», по открытым данным, стояла серия ударов по топливным колоннам и складам на подвозящем коридоре. Тот весенний эпизод не был разовым сбоем: за прошедший с прошлой статьи месяц в этой части принципиально ничего не изменилось, и это само по себе показательно.

Логистика остаётся второй по значимости целью после ПВО, и работает по ней средний дрон как дальнобойная артиллерия по площадям: колонны, топливозаправщики, железнодорожные узлы, базы накопления техники. Тяжёлое и объёмное, будь то топливо, боеприпасы или техника, по воздуху в нужных объёмах не подвезёшь, всё идёт по дорогам и рельсам. А постоянная угроза удара делает рискованным всякое движение крупным транспортом. Противник, по сути, держит под огневым контролем целый массив территории, не имея на нём ни одного своего солдата. Но граница его возможностей та же, что и была: зону риска дрон создаёт, а вот удержать её не может, ведь землю всё так же берёт пехота с бронёй, а не машина с зарядом в полцентнера.

Ракета эту угрозу не закроет. Закроет перестройка самого тыла: рассредоточение складов, маскировка узлов, дробление колонн на мелкие партии, насыщение войск дешёвыми средствами перехвата вдоль маршрутов подвоза. Работа очевидная, но организационная, а потому медленная. Рассредоточить склад — значит перестроить весь ритм снабжения, а не переставить ящики. И идёт эта перестройка медленнее, чем противник наращивает выпуск дронов.

Теперь про то, как противник подаёт результат. Тут отдельная история. В его сводках звучат крупные числа: «кризис ПВО», доля выбитого парка отдельных комплексов, рекорды по особо ценным целям. Что кампания против нашей ПВО и логистики реальна и по-настоящему масштабна, сводки, вероятно, не врут, и отрицать это было бы самообманом. А вот конкретные числа в них почти всегда завышены: заявленное смешивается с подтверждённым, повреждённое считается за уничтоженное, и заявка в эфире зачастую расходится с независимой фотофиксацией в разы. Проблему это не отменяет, но и мерить её чужой пресс-сводкой, написанной под нужное впечатление, глупо.

***
За месяц наша техника подтянулась, а узкое место осталось прежним. «Чудо-оружия» у противника нет: есть дешёвый массовый дрон и отлаженная система распределения задач. Проблема в том, что защиту ПВО и тыла всё ещё выстраивают вдогонку, после потерь, а не на упреждение. Побеждает здесь тот, кто быстрее меняет режим работы, боевой порядок и логику тыла. Дешевизна дрона тут вопрос десятый. Пока мы перестраиваемся медленнее, чем противник штампует дроны, тыл будет обходиться нам всё дороже.